Svojostrov.ru: литературный сайт

Все жанры не для всех

    Михаил Дайнека    Литературный сайт    Диана Вежина    Литературный сайт    Михаил Дайнека    Литературный сайт    Диана Вежина    Литературный сайт    Михаил Дайнека    Литературный сайт    Диана Вежина    Литературный сайт    Михаил Дайнека    Литературный сайт    Диана Вежина    Литературный сайт    Михаил Дайнека    Литературный сайт    Диана Вежина    Литературный сайт    Михаил Дайнека    Литературный сайт    Диана Вежина    Литературный сайт    Михаил Дайнека    Литературный сайт    Диана Вежина    Литературный сайт

Михаил Дайнека: «Еще раз о причинах упадка, или Пояснение “Пасынков”», эссе

 

Эссе «Еще раз о причинах упадка, или Пояснение "Пасынков"» было написано в 1997 году, сразу же по завершении работы над романом. Для меня «Пасынки Гиппократа» произведение особое. Всё же — первенец, если говорить о большой, полновесной прозе. (Самым же первым — во всяком случае, первым профессиональным, опубликованным — моим прозаическим произведением была маленькая повесть «Канал», вошедшая позже в цикл «Петербургские хроники».)

Так вот, кое-что тогда хотелось пояснить. Хотя бы для себя.

Полтора десятилетия (без малого) спустя статью перечитал — и, право слово, даже умилился. Умилился собственной наивности и наглости. Наглости — потому что в этом эссе я походя лягнул нескольких коллег по ремеслу, причем лягнул отнюдь не всех по делу. Переправлять, конечно же, я ничего не стану, что сказано, то сказано, но извиниться — извиняюсь, господа.

Что до наивности, то… По здравому размышлению скажу, что наивность эта в большей мере кажущаяся. Просто-напросто всё это писалось в иной социо-культурной реальности, до культурной катастрофы «нулевых». Теперь всё радикально изменилось: реальность, роль и место литературы в культурно-информационном пространстве, качество литературы, интеллектуальный уровень пока еще читающей аудитории…

И всё же, если абстрагироваться от примет времени, заявленных в эссе, его базовые положения (в частности, где речь идет о знаковом противопоставлении культуры и искусства) изящества на мой взгляд не утратили.

 


Еще раз о причинах упадка, или Пояснение «Пасынков»

 

Литература оживилась и приняла обыкновенное свое направление, то есть торговое. Ныне составляет она отрасль промышленности…

А. С. Пушкин, 1832 г.

 

Печати русской доброхоты,

Как всеми вами, господа,

Тошнит ее — но вот беда,

Что дело не дойдет до рвоты.

Ф. И. Тютчев, 1868 г.

 

Как сама нынешняя российская литература, так и суета вокруг состояния изящной нашей словесности стойко ассоциируются у меня со скорбным и в чем-то комичным и скорбным в своей комичности случаем из практики доктора Д. Вежиной.

Зачин почти классический. Жили-были старик со старухой, как могли доживали свое в сиротской квартирке с видом на помойку. Но вот однажды совсем заслаб хворый старичок, и вызвала супруга ему «неотложную помощь». Приехала доктор Вежина, при ней фельдшер-неофит из студентов, при нем внушительный чемодан и допотопный кардиограф. И надо же было такому случиться — едва Диана у больного пульс нащупала, старик дрыгнулся, хрипнул, сипнул и начал умирать.

Старушка вокруг ох-ах — и на кухню. Пошуршит там, поохает — и назад. И снова ахает, руками плещет — и опять к плите, варево какое-то с причитаниями помешивает… Вежиной понятно уже, что здесь без вариантов — массивная тромбоэмболия легочной артерии, не жилец пациент, вопрос времени. Но дедок даром что ледащенький, а время тянет — а старушка туда-сюда захлопотанно мечется, за реанимационными мероприятиями приглядывает.

А реанимация только для-ради нее делается — чтобы не жаловалась потом. Но по полной программе: стукнули клиента, покачали, в показном усердии пару ребер от грудины оторвав, в желудок подышали; промеж делом из машины всю аппаратуру подняли, исправную и неисправную. Аппаратура впечатляющая — гудит, жужжит, лампочками перемигивается; тело вроде как похрипывает, бригада потом исходит — словом, совсем как в кино, глядеть любо-дорого.

Но только старушка за дверь, Вежина трудолюбивому фельдшеру дробь дает: увянь, чудило, отдохни. Но тот, необкатанный, по молодости лет в бой рвется: «Как же, адреналин же внутрисердечно надо!..» — «Ладно, валяй, практикуйся, ежели приспичило, — Диана не возражает, — коли короткой иглой, длинной у нас всё равно нет». Юноша по запарке юмора не понял, уколол, а клиент всё равно жив, синеет себе на подвздохах, но не останавливается…

Короче, минут сорок мучились, пока не уморили. Дух перевели, доктор Вежина с подобающим выражением сообщает старушке: так и так, дескать, несмотря на все наши героические усилия… Та в ответ понимающе угукает и вдруг шмяк на ноги покойнику: «Родимый, на кого ты меня оставил, — старушка добротная, в теле, а голосит тоненько-тоненько и так протяжно и пронзительно, что в дрожь бросает, — на кого же ты меня покинул, кормилец ты мой, я и попрощаться-то с тобой не успела!..»

Подождала Диана паузы, не дождалась, за плечо бабушку тронула: «Ау! Бабуля, погодите убиваться, давайте-ка сперва формальные вопросы утрясем!» Старушка мигом вжик — немедленно встрепенулась, преисполнилась внимания. Вежина ей про вскрытие сказала, что-где-когда обстоятельно разъяснила, фельдшер тем временем всё это на бумажке расписал, чтобы старушка в горестях чего не перепутала… «Всё уяснили?» — доктор спрашивает. «Угу, — бабанька деловито отвечает, — спасибо большое, — вежливо говорит, — больше ничего?» Вежина отрицательно головой качнула, старушка еще раз угукнула — и ну по кругу с той же самой ноты душу наизнанку выворачивать: «Родимец ты мой… кормилец… поилец…»

Такой вот достопечальный эпизод.

Ассоциации ассоциациями, однако же ни роль целителя, ни даже скромная роль благонамеренного фельдшера, которому по нерастраченности душевной вздумалось составить памятку к покойнику, меня не вдохновляют. Да и вообще я не склонен прямо, буквально, с точностью до персонажей проецировать рассказанное на современный литературный процесс — паче чаяния уж этот-то запущенный синюшный пациент скорее жив, чем мертв. В итоге он и сам по себе как-нибудь да выкарабкается, а вот литератор вне процесса однозначно безнадежен — и посему, каким бы неприглядным ни было названное действо, здесь и теперь и по возможности коротко мне хочется в нем определиться.

 

Все на свете становится ясным, если не стесняться отталкиваться от вещей до неприличия простых и общих.

Маленькая лемма: литературная продукция бывает плохой, хорошей и массовой. Плохие произведения скучны, хорошие и массовые по-своему занимательны — по-своему, бишь по-разному, но занимательны непременно. Без занимательности нет читателя, следовательно, занимательность есть необходимое условие бытования литературы. Более того, для массового чтива занимательность не только необходима, но и достаточна. А вот достаточность хорошей литературы, собственно литературы, обуславливается органичным для нее пафосом (по В. Г. Белинскому) осознания вечного нашего здесь и теперь, ее нацеленностью на актуальное художественное мышление.

Однако же с тех пор, как в России появились Конституция, секс и некоторые другие свободы и развлечения, литература вообще и современная беллетристика в особенности оказалась оттесненной на периферию интересов просвещенной публики. Ну не могло развитие телевидения, изобилие аудио- и видеопродукции, экспансия компьютерной техники не сказаться на «удельном весе» чтения в человеческой жизни. Да еще при том, что хорошей литературы нынче как бы вовсе нет, массовая удручающе бескультурна — зато плохая, представляющая разве что клинический интерес, последовательно тиражируется как авторами, так и «авторитетными» журналами с сомнительной подпиской и заповедными союзписовскими издательствами вроде «Нового Геликона» г. Житинского.

Плохая литература делится на любительскую и как бы профессиональную.

Любительские сочинения — в большинстве своем прокисший авангард и протухший андерграунд — выполняют функцию сугубо компенсаторную, по существу представляя собою фрейдистское «замещение бессознательного». Вся эта амбициозная маета проистекает из неполноценности пишущих в комплексе с обыкновенной житейской никчемушностью. Это явление того же корня, что интеллигентская — да и любая другая — оппозиционность, того же порядка, что сегодняшняя коммунистическая молодежь на красно-коричневых мероприятиях. Они же все дефективные, там что ни физиономия, то букет диагнозов, но при том самодовольство во взоре точь-в-точь как у свежепотоптанной курицы. А в анамнезе всё проще некуда: как же, у других же всё лучше, а его (ее) девушки (юноши) не замечают, а хочется, а неможется — а виноваты во всём реформаторы, инородцы и прихватизатор г н Чубайс, потому что рыжий…

«Профессиональная» плохая литература продуцируется Союзом писателей и его метастазами и в лучшем случае отличается от любительской навыком письма. До последнего времени тем или иным образом поддерживаемый власть предержащими, стало быть — деньгами налогоплательщиков, госсектор от литературы просто-напросто не может создавать «массовое», паче «хорошее», — не может, потому что не хочет, поскольку незачем. К чему занимательность, если загодя «уплочено»; на… зачем, простите, какой-то там пафос осознания, если без него обходились, ежели десятилетиями представления о действительности регламентировались официальной идеологией!

Как-то раз за рюмкой чая редактор отдела прозы несуществующего теперь журнала посетовал: «Знаешь, — с застенчивой пьяной откровенностью заметил он, разливая третью поллитровку „Столичной“, — знаешь, когда-то мне казалось, что среди писательской братии действует круговая порука… вроде того, что существует негласная договоренность писать ниже своих возможностей — средненько так, серенько… понимаешь, жить-то ведь нужно всем, мы же профессионалы!»

Вот так вот, вот вам прямо, честно и парадоксально: заведомое профанирование — примета профессионализма. Времена вроде бы изменились, но до сих пор союзное писательство накладывает свой «опечаток», до сих пор союзная среда с непостижимой эффективностью формирует особый совписательский менталитет. Это чем-то напоминает отечественную пенитенциарную систему: был вроде бы человек человеком, худо-бедно скомпенсирован был, но опубликовал правдами-неправдами несколько текстиков — и всё, и будто бы срок схлопотал за малую провинность, а вышел из тюрьмы законченным рецидивистом.

Впрочем, и казарменный напор тюхнутого поэта-бильярдиста г. Максимова-Эмского («Без тринадцати тринадцать»), и косноязычные откровения обиженного г. Мелихова, еще одного умельца, сделавшего еврейство своей профессией («Исповедь еврея»), и банальный случай творческого слабоумия г. Чулаки («Кремлевский амур») — это всё и многое другое вовсе не преступление. Это болезнь, то есть беда, то бишь нужно постараться пожалеть «больных, слепых, хромых, иссохших, чающих движения воды» (Евангелие от Иоанна). Они же не виноваты, эти несчастные порождения системы, непременным условием существования которой является несвобода. Так мудрено ли, что едва только в литературе всё стало доступно и всё стало можно — всё остановилось…

Литературного процесса в союзписовской зоне нет, есть тусовка со строгой уголовной иерархией. Но нет литературного процесса и в лагере коммерческой литературы — и не просто нет, но даже теоретически быть его не может.

Культура в целом есть не что иное, как информация. В своих значениях искусство и культура образуют функциональную оппозицию: культура помнит — искусство мыслит, культура хранит — искусство развивает; культура предопределяет — искусство действует. Выражаясь фигурально, культура — былинный Святогор, узник и сторож своих границ, потенцирующий богатырскую мощь Ильи Муромца, который в нашем контексте очевидно предстает персонификацией искусства. Творчество в культуре суть работа по имеющейся программе, творчество в искусстве, пользуясь словами Ю. М. Лотмана, есть «свободное комбинирование деталей в новых, запрещенных для существующей модели культуры сочетаниях», то есть еще и создание программы, программирование.

Но в таком случае «хорошее» — продукт искусства, «массовое» — культуры, а наша культура очень многих вещей просто-напросто не помнит.

Важно понимать, что массовая литература насквозь формализирована. Как и в народной сказке, в детективе или фэнтези, например, имеется конечное число структурообразующих элементов, и создание произведения сводится к складыванию их в счетное число возможных комбинаций. Но коль скоро число это велико, а парадигма массовых жанров исключительно развита, «рыночный» ассортимент масслита обеспечивается с избытком. Диффузия жанров — кризисный симптом, поскольку процесс этот сопряжен с потерей занимательности для читателя, ожидающего от такого рода сочинений игры по знакомым ему правилам.

Не то у нас — смесь латинского с нижегородским. Российская массовая литература сегодня закономерно представляет собой механическое соединение кальки с западной, преимущественно англоязычной продукции с кустарными отечественными наворотами. В результате бесконечные наши «Банды» и «Бешеные» обоих полов ассоциируются у меня с застойным анекдотцем о доморощенном стриптизе: прав был наш парторг — омерзительное зрелище! Бескультурность этих и прочих самодельных бесцелеров (бестселлеров) есть результат естественного сопротивления отечественной культуры: культура инертна, ей нужно время, чтобы адаптировать чужеродную «программу».

Кстати и как бы в скобках: в поэзии то же самое, только наоборот. Юмор ситуации в том, что русский язык и российская поэзия настолько развиты и богаты, заключают в себе настолько совершенную «программу», что поэтическое творчество просто не в состоянии выйти за рамки культуры. Посему нынешней поэзии незачем быть искусством, ее удел — мятеж в рамках конституции, и при ограниченности спроса на такое действо стихи могут стоить жизни, но не бумаги, на которой они напечатаны; скобку закрываем.

 

   Следующая страница>>
Интерфейс
Шрифт
Цвет              
             
Без очереди в рай
Новые книги
Фотогалерея

 

Новые байки со скорой
Байки со скорой
Архив
—качать бесплатно
Проза
ѕасынки √иппократа
Издателям
Реклама на сайте
Поэзия
»нструмент
Online-проект
—казки скорого врача
При перепечатке, цитировании или ином использовании материалов нашего сайта ссылка на © svojostrov.ru приветствуется.
Благодарим за понимание.
Статистика