Svojostrov.ru: литературный сайт

Все жанры не для всех

    Михаил Дайнека    Литературный сайт    Диана Вежина    Литературный сайт    Михаил Дайнека    Литературный сайт    Диана Вежина    Литературный сайт    Михаил Дайнека    Литературный сайт    Диана Вежина    Литературный сайт    Михаил Дайнека    Литературный сайт    Диана Вежина    Литературный сайт    Михаил Дайнека    Литературный сайт    Диана Вежина    Литературный сайт    Михаил Дайнека    Литературный сайт    Диана Вежина    Литературный сайт    Михаил Дайнека    Литературный сайт    Диана Вежина    Литературный сайт

Разумеется, на исчерпывающем характере своих умозаключений не настаиваю. Но что бы там ни было в теории, на практике литературная продукция такова, каковы — нет, даже не авторы, тем более читатели, а издатели и администраторы от литературы. Старшее, облеченное властью поколение членов присноблаженного Союза ничего не может, как и не могло никогда. Другой полюс, коммерческое поколение, менеджеры масслита еще не всё умеют — или покамест умеют всё в меру своего рыночного разумения.

Распалась связь времен, ветер перемен породил сквозняк профанации. Одной из примет эпохи стала навязчивая канонизация посредственностей, причем деятель, разрекламированный в Москве, в Петербурге, как правило, не котируется. Тем более верно обратное, поскольку книжные шевеления в первопрестольной несравненно энергичнее и обеспеченнее. Там даже премиальные без задержек капают: плохим литераторам дают Букера, никаким — Анти-Букера, за выслугу лет — «Триумф» и Государственную. Ну и покойников у нас славят, любят у нас покойников, как подметил кто-то… не мог кто-нибудь не подметить, потому что только покойников в России и любят, как будто жить у нас — непатриотично.

 

Прав был тот парторг. И Бродский был прав, когда обронил в Нобелевской лекции, что «для человека, чей родной язык — русский, разговоры о политическом зле столь же естественны, как пищеварение». И так же неудобосваримы, решусь добавить, как нынешняя размазня вокруг и около духовности, как кухонный православный ренессанс — экая же, прости Господи, катахреза!

Ну да всякая нация занудна по-своему: американцы — по жизни, англичане — либо из принципа, либо плохо переведены; французы поверхностны, немцы системны и дисциплинированы, скандинавы приморожены, японцы изолированы… Бог не блоха, на людях искаться незачем, но в этом-то и состоит отечественное занудство — в высокомерии богоискательства, оборотной стороной которого оказывается богоборчество вкупе с революционной идеей и хрестоматийным русским бунтом, бессмысленным и точка.

В остальном же русский народ — народ сатирический. И Михаил на Руси — имя сатирическое: Салтыков-Щедрин, Булгаков, Зощенко, Жванецкий, Задорнов… Роль литератора очерчивается исторически и метафизически, место писателя в литературном процессе — это как дороги, которые нас выбирают и ведут меж Сциллой и Харибдой, между масслитом и союзписательством. Можно сгинуть в том или другом омуте, можно перекалечиться на манер героя М. Веллера (опус «Самовар») — но можно и уцелеть, наверное, полагаясь на талант, данность спорную и нерациональную, как национальный авось.

Тем проще, что никаких особенных ухищрений ситуация не требует. Изобретать ничего не приходится: игровое пространство — всегда здесь и теперь; уровень игры задан русской литературой века минувшего, века Достоевского и Толстого; правила игры разработаны массовой литературой века нынешнего; разновозможные алгоритмы их соединения в изобилии представлены литературой постмодернизма.

По поводу последнего все необходимое было сказано три десятилетия назад «крестным отцом» этого явления Джоном Бартом: «Идеальный роман постмодернизма должен каким-то образом оказаться над схваткой реализма с ирреализмом, формализма с „содержанизмом“, чистого искусства с ангажированным, прозы элитарной с массовой». Как, каким образом — вопрос конкретной культуры в целом и способностей автора в частности. Прочее теоретизирование вокруг постмодернизма давным-давно стало блуждающим сюжетом, превратилось в сказочку про белого бычка в доме, который построил Джек…

Так или иначе текст должен читаться. Литератор в свободном обществе — профессия публичная, безвестность есть примета несостоятельности. На вечность кивать не приходится, законсервированной «до востребования» литературы не бывает. Свидетельство тому — приснопамятная перестроечная гласность с обвалом неубедительных писаний: молью траченных «Белых одежд», беспомощных «Детей Арбата», рахитичных «Зубров»… «Быть знаменитым некрасиво» (Б. Пастернак), но нужно, ввысь это не поднимает, но на тиражах и гонорарах сказывается, давая шанс удержаться на достойном уровне даже в атмосфере массовой профанации.

Нужно доверять читателю, а не подстраиваться под расхожие представления о якобы лоботомированной публике. Читатели различны, худшие из них — зашоренные и завистливые литераторы, а также старорежимные редакторы, ищущие в тексте то, что им не подходит. Остальные, потратив деньги на книжицу, стремятся найти в ней то, что отвечает их интересам, и задача автора — предложить им диапазон таких возможностей. В противном случае сочинителю остается ориентироваться на духовку, нетленку и непреходягу и утешаться пресловутой широкой известностью в узком кругу; элитарности в этом нет — есть спесь, спутник бездарности.

Таковы были убеждения, сопутствовавшие созданию романа. Убеждения не априорные, сознавались они зачастую уже в процессе работы над текстом — а в итоге их совокупность я не без претензий обозначил для себя как «функциональный подход» к литературе, к проблемам создания и бытования произведения.

Конкретные соображения и намерения диктовались, разумеется, не «подходом», а материалом.

Его в избытке поставляла доктор Вежина, человек и персонаж, прекрасная рассказчица, наделенная даром превращать заурядный сюжетец из повседневной практики в забавнейшую байку. Мне было крайне интересно попытаться структурировать этот изустный массив и взглянуть на знакомую по россказням и по собственному опыту лекарскую среду глазами постороннего. Причем для вящей простоты сделать этого постороннего, фельдшера Киракозова, похожим на себя в юношеские годы — но без поглощающей потребности в сочинительстве, то есть написать роман о поэте вне поэзии.

Контекст формируется автором, после чего направляет его, делая писателя «пленником собственных предпосылок» (У. Эко). Писатель предполагает, а текст располагает, паче чаяния я стремился по мере сил не предполагать, а рифмовать, следовать за рифмой ситуаций. И с ходу выяснил, что удовольствие изъясняться простыми предложениями, без сложных и сочиненных, придется отложить до следующего опыта. Избыточное внимание к слову, выработанное годами стихотворных упражнений, было на этот раз непреодолимым.

Там, где не удается добиться желаемого, остается извлекать пользу из доступного. Язык втянулся в игру на правах еще одного ершистого персонажа, стал для меня кем-то вроде Панурга из «Сказки о Тройке» Стругацких, этаким своевольным, подчас неуместным и непредсказуемым шутом. Привязка повествования к сознанию героя, юноши живого и восприимчивого, в меру просвещенного и восторженного, давала возможность без напряжения сочетать разговорные пассажи с книжными, юмор солдатский с английским, а в результате погружать современную чернушную бытовщину в исторически сложившийся петербургский метатекст.

Это больше, чем стиль, — это метод. Подвижная, как в калейдоскопе, мозаика повествования предопределяет возможность различных восприятий текста — от грубой поверхностной хохмы, паче пасквиля, до чрезмерно сложного сочинения, перенасыщенного реминисценциями, философичностью и, пуще того, морализаторством. Разброс читательских интерпретаций предполагался, как предполагалось и то, что прочитанный по второму разу роман должен порождать новые смыслы, должен быть другим произведением.

И последнее замечание. Роман-анекдот — не совсем точное жанровое обозначение. Правильнее было бы определить «Пасынков» как «роман из анекдотов», или «по мотивам анекдотов», или даже «роман анекдотов» — имея в виду, что анекдот суть «короткий по содержанию и сжатый в изложении рассказ о значительном или забавном случае, байка, баутка» (В. Даль). И куда правильнее рассматривать предлагаемое произведение в качестве карнавального романа с заложенной в его «творческой памяти» разножанровостью и «нарочитой многостильностью и разноголосостью» (М. Бахтин).

 

Еще раз повторюсь: на безоговорочной правоте не настаиваю, авторская точка зрения на книжку — всего лишь одна из возможных в общем ряду. А чтобы подчеркнуть «веселую относительность» всех моих посылок и построений, сознаюсь напоследок: сперва задуман был эпатажный рассказец с черным медицинским юморком, затем я сообразил вдруг, что складывается по меньшей мере повесть о частностях жизни нашей суетной и больной страны в условиях неотложной терапии, а в итоге — в итоге судить читателям, которым я имею честь предложить несколько эпизодов авторского спектакля по мотивам извечной абсурдности бытия, играемого здесь и теперь.

 

Михаил Дайнека

май 1997

 

<<Предыдущая страница 
Интерфейс
Шрифт
Цвет              
             
Без очереди в рай
Новые книги
Фотогалерея

 

Новые байки со скорой
—упермены в белых халатах
Архив
—качать бесплатно
Проза
ѕасынки √иппократа
Издателям
Реклама на сайте
Online-проект
Новые сказки
При перепечатке, цитировании или ином использовании материалов нашего сайта ссылка на © svojostrov.ru приветствуется.
Благодарим за понимание.
Статистика