Svojostrov.ru: литературный сайт

Все жанры не для всех

    Михаил Дайнека    Литературный сайт    Диана Вежина    Литературный сайт    Михаил Дайнека    Литературный сайт    Диана Вежина    Литературный сайт    Михаил Дайнека    Литературный сайт    Диана Вежина    Литературный сайт    Михаил Дайнека    Литературный сайт    Диана Вежина    Литературный сайт    Михаил Дайнека    Литературный сайт    Диана Вежина    Литературный сайт    Михаил Дайнека    Литературный сайт    Диана Вежина    Литературный сайт    Михаил Дайнека    Литературный сайт    Диана Вежина    Литературный сайт

Оленька прыснула. Бублик согнул палец. Оленька зазвенела и заходила ходуном, как язычок серебряного колокольчика. Мрачный Бублик укоризненно покачал согнутым пальцем. Оленька зашлась и в последнем пароксизме подалась назад, приложившись к тщедушному Миронычу, который почти было просочился за ее спиной к диспетчерскому креслу. Потеряв равновесие, шеф впечатался в стену, угодил копчиком на подлокотник и с грохотом исчез под столом, обрушив за собой кресло, Оленьку и груду служебных гроссбухов. Всё смешалось, включая гласные и согласные в речи шефа.

— Ну вас на фиг! — полузадушенно, но наконец членораздельно донеслось из-под стола вперемешку с постанываниями Ольги. — Идиоты! Психи! Недоумки! Детский сад для недоразвитых! — выражался шеф, пока Ольчик-колокольчик пыталась собрать себя в кучу и на четвереньках выбраться наружу. — Эскулапы недоделанные! Шуты гороховые!

— Ась?! — Шутова и Горохова порхнули к месту происшествия, исполненные профессионального рвения.

— Лечить будем? — кровожадно спросила худенькая Шутова.

— Или пусть живет пока? — засомневалась пухленькая Горохова, а Оленька всхлипнула и распласталась, как щенок, напрудивший лужу на зеркальном паркете. Мироныч взвыл.

Заведующий шумел, недоразвитый детский сад веселился. Приоткрылась дверь, распахнулось незапертое окно, взлетела и заполоскалась шторка, и в диспетчерскую вместе с заполошным воробьиным хором брызнул неразбавленный солнечный свет. Сунувшаяся округлая водительская физиономия под ленинской кепочкой прищурилась.

— На фиг! — громыхнул из-под стола шеф, цепляясь за неисправный селектор. Кепочка с прищуром испуганно ретировалась. — Хватит! — рыкнул всклокоченный шеф и потер ушибленную плешку. — Всё, — шеф сказал, как поставил точку, и всё успокоилось, в том числе истошный воробьиный раскардаш вокруг древнего дерева. — Ну дурные же вы, как воробьи! Фу! — пыльный шеф фыркнул, чихнул и официально нахохлился. За окном вместе с веткой малахольно раскачивалась ворона, унаследовавшая воробьиное поприще. — Все успокоились? Тогда сдавайте дежурство. Замечания, особенности. У вас, Герман?

— Была сложная сердечная астма, 78 лет старушке. Раздышал, — с устатку коротко сообщил цыганистый кучерявый доктор Птицин.

— Что делал? — не унимался шеф, терпеливый, как русская интеллигенция, мучимая любимым вопросом.

— Как обычно. — Герман отчаянно хотел спать, но зевнул почему-то Бублик. Бублик зевал, глядя на ворону, а та, критически осмотрев публику, уставилась на очень большого похмельного доктора Федю Лопушкова. — Весь набор, — отвечал Герман, как двоечник, засыпающий у доски, — нитроглицерин под язык, мочегонное, морфин, спирт внутривенно… — Лопушков при слове «спирт» непроизвольно глотнул и зябко поежился под неподвижным вороньим взглядом. Ворона перестала раскачиваться.

— Лазикса почему мало дал? — строго спросил Мироныч, косо, как ворона на аудиторию, посмотрев в историю, писанную куриным почерком доктора Птицина.

— Сколько было, столько и дал, — забурчал Герман, — будут выдавать больше, так больше лить буду, было б чего жалеть. По мне, так хронь пусть хоть заплывы в собственной моче устраивает…

Шеф раскрыл рот, но в этот патетический момент скрипнула дверь, плеснула солнечная шторка, стукнуло дребезжащее окно, каркнула и шумно взлетела ворона, а следом донесся ломкий чаячий крик и звон трамвая; прищуренная кепочка, вторично сунувшаяся в диспетчерскую, мгновенно исчезла. Шеф закрыл рот и обреченно вздохнул.

— Вы что скажете, Федор? — со вздохом спросил он и подозрительно наморщил нос.

— Ну, ничего такого. — Лопушков точно предпочел бы ничего не говорить, ни такого, ни сякого, потому как под утро слил спирт из всех доступных чемоданов, пошло нажрался и теперь старался дышать через раз. — Ну, опять кардиограф накрылся, — забасил он в сторону окна, — и как раз на непонятной бабке. Ну, та тараканистая Козикова с Петрушки, которая металлическую дверь и решетки на окна поставила, а у самой в квартире шаром покати, одни тараканы, да и те соседские. А она дверь ставит, как в сейфе… Ну, ничего угрожающего, — заторопился он, заметив, что шеф нетерпеливо заерзал ушибленным местом, — но я всё равно актив на десять часов оставил, пусть «бит» съездит, ладно? 

— Съездит, — шеф выразительно глянул на «битую» Вежину, но Диана и не думала реагировать, сосредоточенно накладывая макияж. — Ладно… Что у вас, Маша?

— Опять жалоба, Вадим Мироныч… — Маша Веллер, врач средних лет и способностей, грамотная и добросовестная, как ее однофамилец-писатель, за пять лет работы на отделении так и не перешла с заведующим на «ты», точно как известный однофамилец с русским языком. — Наверняка опять жалоба будет, — грустно сказала доктор Веллер. — Я на головную боль поехала, а там черепно-мозговая травма суточной давности оказалась, клиент без сознания. Ясно, надо госпитализировать, а жена там — ну ни в какую! Я и так и сяк, а она уперлась. Записала себе актив, через два часа приехала, всё то же самое. В третий раз я уже на констатацию поехала, а приехала на спектакль: «Убили! Залечили!» — с натуральной пеной у рта. Ее саму, вдову эту, впору лечить было…

— Ладно, ладно, понятно, — перебил Мироныч. — Отказ от госпитализации зафиксирован? — Маша кивнула. — Ну и на фиг ее. Пусть хоть запишется. У кого-нибудь есть что сказать? — Все промолчали, только Бублик опять беззастенчиво зевнул, а Вежина со щелчком закрыла косметичку и хрустко потянулась, выпятив бюст.

— Сука она, — сообщила женственная Диана, — вдовушка эта распросучья.

— Сука, — согласился Мироныч, глянув на часы. — Так, — решительно сказал он, — десять минут десятого, закругляемся. Довожу до вашего сведения… Первое: в поликлинике работает мэрская, — заведующего покоробило, — аттестационная комиссия. Курить только в курилке, окурки в кадках с цветами не оставлять, кардиограммы по отделению не разбрасывать. И никакого пива! — Мироныч со значением зыркнул на Бублика, но тот лишь сложил пухлые руки на животе. — Второе: у нас новый фельдшер, прошу любить и жаловать и помочь коллеге быстрее освоиться. Вот, — он кивнул на нового кадра, подпиравшего дверной косяк, — знакомьтесь, Родион Романович…

— Раскольников?! — радостно вскинулась Вежина.

— Киракозов, — достойно представился новый кадр, и что-то мелькнуло на миг в тонких чертах молодого человека. Кстати, он был замечательно хорош собою, с прекрасными темными глазами, темно-рус, ростом выше среднего, тонок и строен, словом, точно как Раскольников у Достоевского.

— Нет в мире гармонии! — Диана едва не расстроилась. — А ведь заедают нас старушки, Родион Романыч, прямо поедом едят!

— Старушек у нас много, — не подумав, согласился Мироныч. — Фу! Хватит, вызов десять минут на задержке лежит! Как раз вам сегодня вместе работать, заодно и кардиограф проверите, у которого электроды меняли. Всё, поехали!

— Совсем всё? — в дверях опять появился округлый водитель в ленинской кепочке с газетным свертком в руках, и сквозняк снова вздул шторку и распахнул окно, открыв диспетчерскую весеннему солнцу. — Извините, ребята… — Сей Сеич (Алексей Алексеевич) зашуршал газетой. — Мне, понимаете, на прошлом дежурстве кто-то по ошибке в портфель положил, так я вернуть хочу, нужен кому, поди… Вот! — Сеич предъявил заинтригованной публике совсем мало побитый кирпич, просиял и деловито спросил у Вежиной: — Поехали, Диночка?

 

 

Поехали, но не сразу. Сначала нашли и забрали отремонтированный кардиограф, затем потеряли Сеича, который, оказалось, заполошно разыскивал ключи. Потом Родион Романыч осваивался в карете, пытаясь не набить с непривычки шишек о плоды пробивной мощи тщедушного Мироныча — разнообразную аппаратуру, которая, так уж водится, либо в нужный момент не работает, либо не нужна вовсе. Киракозов осваивался, Вежина курила и комментировала, солнечный Сеич с незлой руганью терзал стартер, а заслуженный, как застойный пенсионер союзного значения, «рафик» фырчал и чихал, как тот же заведующий, но не заводился, выказывая вздорный, присущий всякой лохматке характер.

«Рафик» выказывал характер, Сеич вдохновенно сажал аккумулятор, таком и сяком поминая всех и вся, и порою так энергично, что если бы рация была включена на передачу, то по меньшей мере выговор за хулиганство в эфире был бы обеспечен; рация была включена.

Аккумулятор подсел, Сеич от души выругался, и мотор вдруг зафырчал, зачихал и заработал.

— Поехали? — утирая пот, спросил водила Сеич.

— Не пешком же идти, — резонно заметила доктор Вежина.

— Может, лучше все-таки пешком, а? — подал совещательный голос необкатанный фельдшер Киракозов, опасливо прислушиваясь.

— Поехали! — решительно сказал солнечный Сеич и махнул рукой, а «рафик», кряхтя и постанывая, выкатился на набережную канала.

— Студент? — поинтересовалась Вежина у Киракозова, извернувшись вполоборота к нему и Сеичу. — Или бывший студент?

— С утра вроде был настоящим, — с сомнением в голосе отозвался Родион Романыч. — Точно, был! Первый медицинский, пятый курс, — отрекомендовался он, а Диана усмехнулась:

— Родимый ликбез! А кто декан? — спросила она, и когда Киракозов назвал фамилию, оживилась еще больше: — Знаю, знаю, я ему оперативную хирургию сдавала, неплохой мужик. То есть какой он мужик, я не знаю, вот как-то не случилось попробовать, но человек славный… Ты что-нибудь умеешь? — Киракозов пожал плечами. — Кардиограмму снимал когда-нибудь? — Киракозов кивнул. — Вот и ладно, а заодно и проверим, — она подмигнула, — вместе с кардиографом. В вену колешь?

— Колю, — опять кивнул Киракозов, — когда попадаю. Вообще я твердо знаю, что человек состоит из черепяной коробки, тулова и конечностей, а черепяная коробка из частей мордастой и мозгастой…

— Ну?! — восхитился Сеич, а «рафик» восторженно вильнул и заерзал на влажной набережной. — Из мозгастой и мордастой?

— Ага, и в мордастой части находятся дырья, которые бывают большие и малые, например ушья, глазья и носопыры. Но самая большая дырья есть рот, он… оп! — Восторженный «рафик» так подпрыгнул на выбоине в асфальте, что Киракозов хлопнул этим самым ротом, прикусив губья зубьями, и решительно закруглился: — Ну и прочая такая петрушка. Кстати, что за «петрушку» на конференции поминали?

— А? — не сразу сообразила Диана. — А, Петрушку! Так это всего-навсего улица Петра Алексеева, рядышком с Сенной, — распознала она. — Петрушка это ладно, а вот как-то раз сердобольная бабанька из автомата на Сантьяго-де-Куба «скорую» на уличного пьяного битого вызвать пыталась. «Так куда ехать-то, бабушка?» — «Дык, милые, написано тут про какую-то Бабу Ягу!» И ладно Петрушка с Бабой Ягой, — увлеклась Диана, — а вот проспект Мориса Тореза то в Маркизы Тарасы перекрещивают, то в Маруси Терезы, а то и вовсе напраслину возводят: кого-то зарезал, дескать… — Ладно, это всё дичь! — увлеченно продолжала Вежина. — Лучше скажи, Сеич, где у нас Заячья Роща находится?

 

<<Предыдущая страница В начало Следующая страница>>
Интерфейс
Шрифт
Цвет              
             
Новые книги
Фотогалерея

 

Новые байки со скорой
Байки со скорой
Архив
Проза
Издателям
Без очереди в рай
Реклама на сайте
Поэзия
»нструмент
При перепечатке, цитировании или ином использовании материалов нашего сайта ссылка на © svojostrov.ru приветствуется.
Благодарим за понимание.
Статистика